24.07.2002 »

Маленькая трагедия от А. Васильева

В "Моцарте и Сальери" всего очень много. Если у Пушкина Моцарт приводит к Сальери одного "старика со скрыпкой", то у Васильева в этом месте на сцену выходит ансамбль Opus Posth в полном составе. Ремарку "играет" режиссер понимает буквально: две трети сценического времени отдано музицированию, а "Реквием" - не Моцарта, а Мартынова - в живом исполнении звучит полностью. Зритель с ужасом ждет реплики: "Ты для него "Тарара" сочинил, вещь славную" - не приведи бог, придется от начала до конца выслушать оперу Сальери, забытую и бесталанную.

В "Моцарте и Сальери" нечеловеческое количество восклицательных знаков. Игорь Яцко (Моцарт) и Александр Яцко (Сальери) подают текст в манере, знакомой еще по "Амфитриону" и "Дон Гуан. Чума": "Все! Говорят! Нет! Правды! На! Земле! " Говорить так очень трудно, слушать это просто невыносимо.

В "Дон Гуане", помнится, актеры иногда не выдерживали и срывались на обычную декламацию. Это были лучшие моменты спектакля - счастье вспыхивало в пустых глазах артистов и грело душу утомленных зрителей. Но в "Моцарте и Сальери" ни одного срыва не было. Поэзия бессильно повисла на частоколе восклицательных знаков и тихо отдала богу душу.

Еще в "Моцарте и Сальери" много разнообразных артефактов. Костюм рыцаря работы Антала Кекеня - полуразобранный скафандр, в котором, прихрамывая и побрякивая, передвигается неопознанный артист без речей. Хрустальная чаша, изготовленная художником Зайцевым в Гусь-Хрустальном, - именно в нее сыплет Сальери последний дар своей Изоры. Камзол "14 роз" работы С. Занда, который колом сидит на сухопаром Моцарте. Механический павлин, непременный участник последних васильевских спектаклей. Всякие металлические штучки, которыми неприятно побрякивает по стеклу Сальери - звук мучительно напоминает о дантисте.

"Моцарт и Сальери" - это выставка достижений режиссера Васильева за отчетный период. А отчитываться он теперь вынужден в высших сферах.

У "Моцарта и Сальери" Васильева два невидимых адресата. Первый, натурально, обретается в метафизических высях. Именно к нему пробиваются васильевские актеры, ставя восклицательные знаки после каждого слова. Так, по мнению режиссера, прочищается "канал", связывающий земную твердь и небесную высь. Именно от лица этой высшей силы режиссер карает и милует действующих лиц. В финале к погруженному в раздумья Сальери является натуральный черт с вилами и, страшно приплясывая, грозит убивцу адским пламенем.

Однако у Васильева и его сотрудника - композитора Мартынова очень странное представление о вкусах Всевышнего. Почему-то они полагают, что ни Пушкина, ни Моцарта в высших сферах не одобрят. Поэтому строчки маленькой трагедии становятся средством для прочистки чакр и открытия третьего глаза. А Моцарт, по мнению Владимира Мартынова, вообще оказался во власти "глобального умопомрачения». Поэтому вместо его музыки мы битый час слушаем "Реквием" Мартынова - неизбывно скучный, но правильный.

Второй адресат васильевских спектаклей обретается поближе, но на "Моцарта и Сальери" тоже не явился. Это мэр Лужков, пригрозивший отнять у "Школы драматического искусства" здание на Сретенке, если Васильев не начнет выпускать в нем спектакли. Спасибо мэру. Режиссер вернулся из загранкомандировки, пообщался с журналистами, срочно подарил нам "Моцарта и Сальери", чиновники испугались такого творческого всплеска и оставили театр на Сретенке за Васильевым.