18.06.2002 »

Хроника одного вечера в "Школе драматического искусства"

"Моцарт и Сальери" - первый спектакль, который мне посчастливилось увидеть в театре Анатолия Васильева, том самом дворце на Сретенке, отгроханном с неземной щедростью столичных властей, где стеклянная крыша, и переходы а-ля итальянский дворик, и всюду теплое лакированное дерево, и со всех сторон понатыканы таблички "служебное помещение", "просьба не входить"... Эта красота существует уже больше года, но прежде Васильев не собирался переводить свою "сакральную" деятельность на низменные репертуарные рельсы (афиша, касса, публика, буфет), и потому широкие массы критиков его абсолютно не интересовали.

Беда подкралась незаметно. Благоговейная тишь вокруг "Школы драматического искусства" напрягла московскую мэрию. Пошли разговоры, а не отобрать ли дареное назад - ведь сколько в Москве маленьких театров, куда зрители толпами ломятся...

Васильева подобный передел собственности категорически не устраивает, что он недвусмысленно продемонстрировал, выпустив первую за год большую премьеру и пригласив на нее обыкновенных театральных рецензентов, лишенных всякой сакральности, а временами даже и духовности. Прежде чем приступить к пересказу сценического полотна под названием "Моцарт и Сальери", считаю своим долгом заявить, что позиция "я дал, я и обратно взял" подрывает престиж властей не меньше, чем репутацию отдельного человека. Раньше надо было думать.

Чтобы под ломаной прозрачной крышей установился "правильный" свет, спектакль начинают в двадцать один ноль-ноль. Однофамильцы Александр Яцко (Сальери) и Игорь Яцко (Моцарт) появляются перед публикой поочередно. Первый, весь в белом, несколько минут молча пялится в зал, после чего вдруг отрывисто выкрикивает: "Все. Говорят. Нет. Правды. На.Земле...". И далее по тексту - с остановками после каждого слова. "Отверг. Я. Рано. Праздные. Забавы...". Слова выплевываются по одному, как косточки, как бусины с разорванных четок. Страшно хочется ухватиться за ниточку и вытянуть из актерских внутренностей хоть одну целую фразу. Астматический ритм заколачивает в голову гвозди. "Кто. Скажет. Чтоб. Сальери. Гордый. Был. Когда. Нибудь. Завистником. Презренным......

Издалека тяжелой командорской поступью приближается черный человек с косицей и улыбкой до ушей - Моцарт. Тайная надежда, что этот возьмется за ум, не оправдалась. Легкокрылого гения повело в ту же степь: "Сейчас. Я, Шел. К тебе. Нес. Кое. Что. Тебе. Я. Показать...".

Вместо слепого скрипача на сцену вывалилась целая группа живописных бродяг с пюпитрами, подрамниками, треножниками, сеялками, веялками... Под чернобуркой, темными очками и малиновым беретом удалось опознать Татьяну Гринденко. Все остальные - соответственно, ее группа Opus Posth. Музицировали они хорошо, но долго, так что сюжет, не успев даже толком завязаться, основательно притормозил. Упитанный человек с венчиком вокруг лысины даже исполнил соло на барабане, в то время как Моцарт невозмутимо лыбился и складывал глаза в кучку, а Сальери, собрав всю мощь легких, изрыгал: "Мне. Не. Смешно. Когда. Маляр. Негодный...".

Притомившись орать, господин Антонио уселся лицом к публике, выбрал себе, как молодой Ираклий Андроников, одно лицо в зале и уставился на него с упорством, достойным лучшего применения. По чистой случайности лицо оказалось моим. Пытка гляделками тянулась минут пять, то есть бесконечно. Я. Извертелась. Вся. На лавке. Сидя. Неловко. Чрезвычайно. Было. Мне.

Наконец, Сальери вспомнил, зачем его сюда позвали, придвинул к себе туалетный столик с кучей медицинских принадлежностей (спиртовка, пинцет, колбочки, пузыречки) и там, где прежде музыку он разъял, как труп, начал готовить ядовитое снадобье. Пока он химичил, то бишь алхимничал, на сцену с металлическим грохотом выползло совсем уж неудобоваримое существо - в двух разных башмаках и рыцарской амуниции, удачно соединенной с илизаровским аппаратом для выпрямления костей. Не проронив ни слова, оно (существо) полязгало, отвлекло внимание и скрылось.

Далее последовала недолгая попытка возобновить действие. Моцарт и Сальери пролаяли друг другу, что полагается ("Мой. Requiem. Меня. Тревожит..." - "Откупори. Шампанского. Бутылку. Иль. Перечти. "Женитьбу. Фигаро"), однако дог-шоу прервалось выходом гитариста, ни к селу ни к городу исполнившего "Не оставляйте стараний, маэстро, не убирайте ладони со лба...". От плохого поэта Окуджавы снова вернулись к Пушкину и немножко почитали его стихи, вне всякой, впрочем, связи с "Моцартом и Сальери". Едва Моцарт поднес к губам отравленный бокал, с потолка упал черный занавес, отрезав публику от сцены. Тут нашим взорам явились три молодых человека в пальто и шляпах с тяжелым фонарем на длинной удочке. Они стали размахивать своим пожароопасным сооружением над головами первого ряда и оглушительно декламировать хрестоматийное произведение А.С. Пушкина "Поэт и толпа". Когда занавес вновь поднялся, композиторы сидели тет-а-тет за изящным обеденным столом, продолжая роковой поединок, в который втянул их русский поэтический гений, а на боковой лесенке уже блистал многоцветной парчой ансамбль "Сирин". Живой и здоровый пока еще Моцарт имел возможность прослушать Requiem супруга Татьяны Гринденко Владимира Мартынова.

Последние сорок минут васильевского спектакля - это беспрерывное музицирование и живой вокал. Хороши ли они, не мне судить: во-первых, не чувствую себя компетентной, во-вторых, в драматическом спектакле привыкла интересоваться сутью, а не костылями и подпорками, привлеченными из посторонних цехов. Что касается режиссерских находок, то сначала часть хористов продефилировала мимо зала в черных монашеских облачениях, со свечами и дымящейся кадильницей. Ладаном в итоге пропахли не только пальцы, но также волосы и все детали гардероба, пришлось проветривать. Впечатление весьма тягостное - будто и впрямь случайно оказалась на чьих-то похоронах...

Затем вернулся пациент доктора Илизарова, повертелся немного и ускрежетал за кулисы.

Потом монахи и монахини развеселились и, подхватив юбки, бросились в пляс, причем одна милая девушка запуталась в собственном подоле и едва не растянулась среди музыкантов, играющих коленопреклоненно.

Тут внезапно распечатались главные герои. Моцарт залпом хлобыстнул свой бокал, а Сальери эффектно продемонстрировал, как нож целебный отсек ему страдавший тчк член тчк. Яцко-старший искренне заплакал, а Яцко-младший на прощанье поцеловал его в мокрую щеку.

Сзади громко прошептали: "Который час?". Час был уже приличный - четверть двенадцатого. Настало время главного сюрприза. Из-за алого занавеса выскочил абсолютно голый человек в козлиной бороде, с берестяным чехольчиком на причинном месте и начал грозно потрясать какой-то дикой трещоткой, поворачиваясь к публике то передом, то задом, как избушка бабы-яги. Примолкнувший было Сальери встрепенулся, ожесточенно зашаркал обувью, попытался отодрать себя от стула и выкрикнул, наконец, заключительную реплику маленькой трагедии: "Ужель. Он. Прав. И. Я. Не. Гений...". Великие слова, которые следовало бы произнести самому Анатолию Васильеву. Лично.

После спектакля, в фойе, чтоб скрасить вечер, я купила кассету с телеверсией "Взрослой дочери молодого человека". Не знаю, как ваш, а мой Васильев остался ТАМ. Какая странная досталась человеку жизнь: он был Моцартом, но его гнали. Теперь ему дали все, но он уже давно Сальери.