Игра воображения
"The Moscpw Times" (перевод статьи, опубликованной в декабре 2007 года)
Джон Фридман
Родись Борис Юхананов в другое время и в другом месте, он мог бы быть шаманом. Мог бы быть продавцом змеиного яда на Диком Западе в 19 столетии. Но сейчас, в первом десятилетии 21 века он – театральный режиссер.
Однако Юхананов не походит на театрального режиссера в общепринятом понимании этого слова. Он не художник, который делает шоу, представляет его публике и после этого начинает работать над следующим проектом. Это режиссер, который нарушает все правила, посвящая себя строгому исследованию правил собственных. Он никогда не удовлетворен достигнутым результатом – в его словаре нет слова «завершение (окончание)». Путешествие и поиск – все для Юхананова.
Последняя его работа в театре «Школа драматического искусства» называется «ЛабораТОРИЯ. Голем». Эта работа претендует на то, чтобы быть версией пьесы еврейского драматурга Гальперна Лейвика «Голем», однако едва ли она является ею. Спектакль имеет подзаголовок – «Венская репетиция», хотя, конечно, это не так, поскольку в театр я приехал на московском метро. В буклете, прилагаемом к программке, обсуждаются тщательно продуманные костюмы, которые должны быть разработаны Юрием Хариковым, однако актеры играют в своей повседневной одежде, на пустой сцене.
Другими словами: что бы вы ни ожидали увидеть в «Големе» Юхананова – будьте готовы к тому, что вы этого не увидите. Но вот несколько моментов, о которых можно сказать с уверенностью.
Спектакль состоит из трех частей, показываемых в течение трех вечеров. Каждая из частей длится более 3-х часов. Фрагмент слова «-ТОРИЯ» в названии спектакля является ссылкой на Тору, священную еврейскую книгу, название которой в переводе с иврита означает «учение» или «закон». Слово «Голем» во второй части названия отсылает к еврейскому фольклору: Голем – искусственно созданное из глины и наделенное жизнью существо, которому был придан человеческий вид. На программке указано: «Открытая репетиция». Однако, не смотря на написанное, у меня есть сомнения в том, что все происходящее действительно открыто. Очень скоро начинаешь задаваться вопросом, насколько открыто «открытое», и до какой степени это слово используется Юханановым в другом смысле, чтобы заставить нас сомневаться во всем, что мы видим или слышим. Действительно ли «ЛабораТОРИЯ. Голем» неоконченный эволюционный процесс или всё это более структурировано, чем признается режиссер?
Я подолью масла в огонь и скажу: это и то, и другое. Если вы считаете, что это отговорка – вы не видели спектакля Юхананова.
Участники этой истории – театральная труппа, создающая «Голем» Лейвика. Часть актеров играет Иегуду Лива, главного раввина Праги, известного под именем Магарал, или учитель, или Магарал ми-Праг. Это тот самый Магарал, который в 16 веке создал Голема, ожившего в пьесе Лейвика и начавшего приносить ущерб людям. Другие актеры играют самого Голема. Но каждый из актеров, репетирующих и играющих спектакль, каждый раз предлагает свою версию. Репетиции «Голема» плавно перетекают в сам спектакль, в сцены спектакля или в обсуждение уже сыгранных сцен. Преобразование из одной формы в другую – из репетиции в спектакль или из спектакля – в обсуждение – никогда не происходит обычным путем. Актеры Юхананова, подобно батальону Големов, постоянно находятся в стадии становления, фактически никогда не останавливаясь на каком-то определенном состоянии.
Больше всего Юхананова занимает исследование природы театра и спектакля. Кажется, что «Голем» - это всего лишь предлог, оправдание для того, чтобы работать над материалом, тема которого – создание и становление. Работа сдвинулась с места и быстро движется в виде длинных, отклоняющихся от темы, полуимпровизированных диалогов и монологов о философии Гегеля и театре Станиславского, с вкраплением танцев и песен, таких, как известная песня Billie Holiday «The Man I Love» или песня, рассказывающая историю американского летчика, сбитого русским во время войны во Вьетнаме.
В центре этой неструктурированной работы всегда присутствует три персонажа: режиссер (Николай Каракаш) и двое его верных переводчиков (Елена Любарская и Андрей Цицернаки). Режиссер здесь – это что-то среднее между тираном, исследователем и нянькой. Во всех случаях он - источник энергии и неутомимый генератор экспериментирования. Когда одна из актрис начинает делать упражнения, он тут же начинает следовать ее примеру: «Если актриса работает – я тоже должен» - объясняет он. На каждое сделанное им утверждение, у него появляется множество вопросов, которые бросают вызов сделанным им выводам. У него есть готовое суждение на любую поднимаемую тему. «Эра истинного искусства закончилась», - заявляет он, « Теперь мы живем в эру лицедеев». Известнейшие режиссеры 20 столетия, такие как Константин Станиславский, Бертольд Брехт, Гордон Крейг, все они «изнасиловали» тексты, которые ставили, заявляет он. И для того, чтобы доказать свою точку зрения, он набрасывается на одну из актрис и изображает изнасилование, описывая таким образом свои впечатления от спектакля Льва Додина «Дядя Ваня». Возможно, самое убедительно из всего сказанного режиссером – это утверждение, что «зритель должен быть лишен любых ожиданий». Означает ли это так же, что зритель должен быть лишен возможности понимать, что происходит? Каждый из зрителей должен прийти к собственным выводам.
Переводчики не просто передают все сказанное на хорошем английском, они отравляют существование режиссера. Часто он остается недоволен их переводом, утверждая, что он говорил совсем другое. По возможности, они забегают вперед и переводят даже то, что еще вообще не было сказано. Это создаёт некоторую путаницу – и в такие моменты становится непонятным, что является оригиналом, а что – его интерпретацией. Благодаря переводам, которые с большой долей иронии неизменно предлагают два актера и глубокому недоверию режиссера, огромному количеству теории и философствования придается театральное основание. Помимо их основной цели, длинных трактатов о различии между импровизацией и спонтанностью, между природой страха и соблазном, существует игра – странный диалог языков, каждый из которых придает теме несколько иное направлении. Смеющиеся глаза Любарской и чувство пресытившегося превосходства Цицернаки вселяют жизнь даже в сухую теорию.
Должно ли все это происходить с 10 до 12 часов более трех дней? Вокруг этого спектакля все еще ходит много толков. Можно было бы сказать, что вы доберётесь до смысла не раньше, чем дойдёте до исступления. Подозреваю, что это меньше всего заботит Юхананова. Его цель в том, чтобы создать нечто, выпустить это в мир и посмотреть что произойдет.
То, что происходит – это спектакль «ЛабораТОРИЯ. Голем». Ни больше и не меньше. И то, что происходит, по большому счету каждый раз происходит по-разному. Если в вашем представлении театр – это нечто ясное, определенное и совершенное – держитесь подальше от «ЛабораТОРИЯ. Голем». Если вам знакомо стремление к поиску открытий среди хаоса и отсутствия правил – у этого спектакля есть, что вам поведать.
Перевод А.Рахмановой
Джон Фридман
Родись Борис Юхананов в другое время и в другом месте, он мог бы быть шаманом. Мог бы быть продавцом змеиного яда на Диком Западе в 19 столетии. Но сейчас, в первом десятилетии 21 века он – театральный режиссер.
Однако Юхананов не походит на театрального режиссера в общепринятом понимании этого слова. Он не художник, который делает шоу, представляет его публике и после этого начинает работать над следующим проектом. Это режиссер, который нарушает все правила, посвящая себя строгому исследованию правил собственных. Он никогда не удовлетворен достигнутым результатом – в его словаре нет слова «завершение (окончание)». Путешествие и поиск – все для Юхананова.
Последняя его работа в театре «Школа драматического искусства» называется «ЛабораТОРИЯ. Голем». Эта работа претендует на то, чтобы быть версией пьесы еврейского драматурга Гальперна Лейвика «Голем», однако едва ли она является ею. Спектакль имеет подзаголовок – «Венская репетиция», хотя, конечно, это не так, поскольку в театр я приехал на московском метро. В буклете, прилагаемом к программке, обсуждаются тщательно продуманные костюмы, которые должны быть разработаны Юрием Хариковым, однако актеры играют в своей повседневной одежде, на пустой сцене.
Другими словами: что бы вы ни ожидали увидеть в «Големе» Юхананова – будьте готовы к тому, что вы этого не увидите. Но вот несколько моментов, о которых можно сказать с уверенностью.
Спектакль состоит из трех частей, показываемых в течение трех вечеров. Каждая из частей длится более 3-х часов. Фрагмент слова «-ТОРИЯ» в названии спектакля является ссылкой на Тору, священную еврейскую книгу, название которой в переводе с иврита означает «учение» или «закон». Слово «Голем» во второй части названия отсылает к еврейскому фольклору: Голем – искусственно созданное из глины и наделенное жизнью существо, которому был придан человеческий вид. На программке указано: «Открытая репетиция». Однако, не смотря на написанное, у меня есть сомнения в том, что все происходящее действительно открыто. Очень скоро начинаешь задаваться вопросом, насколько открыто «открытое», и до какой степени это слово используется Юханановым в другом смысле, чтобы заставить нас сомневаться во всем, что мы видим или слышим. Действительно ли «ЛабораТОРИЯ. Голем» неоконченный эволюционный процесс или всё это более структурировано, чем признается режиссер?
Я подолью масла в огонь и скажу: это и то, и другое. Если вы считаете, что это отговорка – вы не видели спектакля Юхананова.
Участники этой истории – театральная труппа, создающая «Голем» Лейвика. Часть актеров играет Иегуду Лива, главного раввина Праги, известного под именем Магарал, или учитель, или Магарал ми-Праг. Это тот самый Магарал, который в 16 веке создал Голема, ожившего в пьесе Лейвика и начавшего приносить ущерб людям. Другие актеры играют самого Голема. Но каждый из актеров, репетирующих и играющих спектакль, каждый раз предлагает свою версию. Репетиции «Голема» плавно перетекают в сам спектакль, в сцены спектакля или в обсуждение уже сыгранных сцен. Преобразование из одной формы в другую – из репетиции в спектакль или из спектакля – в обсуждение – никогда не происходит обычным путем. Актеры Юхананова, подобно батальону Големов, постоянно находятся в стадии становления, фактически никогда не останавливаясь на каком-то определенном состоянии.
Больше всего Юхананова занимает исследование природы театра и спектакля. Кажется, что «Голем» - это всего лишь предлог, оправдание для того, чтобы работать над материалом, тема которого – создание и становление. Работа сдвинулась с места и быстро движется в виде длинных, отклоняющихся от темы, полуимпровизированных диалогов и монологов о философии Гегеля и театре Станиславского, с вкраплением танцев и песен, таких, как известная песня Billie Holiday «The Man I Love» или песня, рассказывающая историю американского летчика, сбитого русским во время войны во Вьетнаме.
В центре этой неструктурированной работы всегда присутствует три персонажа: режиссер (Николай Каракаш) и двое его верных переводчиков (Елена Любарская и Андрей Цицернаки). Режиссер здесь – это что-то среднее между тираном, исследователем и нянькой. Во всех случаях он - источник энергии и неутомимый генератор экспериментирования. Когда одна из актрис начинает делать упражнения, он тут же начинает следовать ее примеру: «Если актриса работает – я тоже должен» - объясняет он. На каждое сделанное им утверждение, у него появляется множество вопросов, которые бросают вызов сделанным им выводам. У него есть готовое суждение на любую поднимаемую тему. «Эра истинного искусства закончилась», - заявляет он, « Теперь мы живем в эру лицедеев». Известнейшие режиссеры 20 столетия, такие как Константин Станиславский, Бертольд Брехт, Гордон Крейг, все они «изнасиловали» тексты, которые ставили, заявляет он. И для того, чтобы доказать свою точку зрения, он набрасывается на одну из актрис и изображает изнасилование, описывая таким образом свои впечатления от спектакля Льва Додина «Дядя Ваня». Возможно, самое убедительно из всего сказанного режиссером – это утверждение, что «зритель должен быть лишен любых ожиданий». Означает ли это так же, что зритель должен быть лишен возможности понимать, что происходит? Каждый из зрителей должен прийти к собственным выводам.
Переводчики не просто передают все сказанное на хорошем английском, они отравляют существование режиссера. Часто он остается недоволен их переводом, утверждая, что он говорил совсем другое. По возможности, они забегают вперед и переводят даже то, что еще вообще не было сказано. Это создаёт некоторую путаницу – и в такие моменты становится непонятным, что является оригиналом, а что – его интерпретацией. Благодаря переводам, которые с большой долей иронии неизменно предлагают два актера и глубокому недоверию режиссера, огромному количеству теории и философствования придается театральное основание. Помимо их основной цели, длинных трактатов о различии между импровизацией и спонтанностью, между природой страха и соблазном, существует игра – странный диалог языков, каждый из которых придает теме несколько иное направлении. Смеющиеся глаза Любарской и чувство пресытившегося превосходства Цицернаки вселяют жизнь даже в сухую теорию.
Должно ли все это происходить с 10 до 12 часов более трех дней? Вокруг этого спектакля все еще ходит много толков. Можно было бы сказать, что вы доберётесь до смысла не раньше, чем дойдёте до исступления. Подозреваю, что это меньше всего заботит Юхананова. Его цель в том, чтобы создать нечто, выпустить это в мир и посмотреть что произойдет.
То, что происходит – это спектакль «ЛабораТОРИЯ. Голем». Ни больше и не меньше. И то, что происходит, по большому счету каждый раз происходит по-разному. Если в вашем представлении театр – это нечто ясное, определенное и совершенное – держитесь подальше от «ЛабораТОРИЯ. Голем». Если вам знакомо стремление к поиску открытий среди хаоса и отсутствия правил – у этого спектакля есть, что вам поведать.
Перевод А.Рахмановой
