РГ, 12 октября 2005 года
Алена Карась
История сэра Вантеса
В "Школе драматического искусства" Дмитрий Крымов показал новый спектакль

То, что Дмитрий Крымов - не вполне обыкновенный художник, было ясно всем, кто следил за московской художественной жизнью 80-х и 90-х годов, видел его книжные иллюстрации, коллажи и ассамбляжи. В мире его фантазий всегда присутствовал зритель, кто-то, к кому были обращены ситуация, взгляды, фигуры и вся энергия вещи. Разумеется, он был отравлен театром, его артистической родиной. Он много работал как театральный художник, оформляя последние спектакли отца, Анатолия Эфроса.

Но к сочинению собственного театра он приступил относительно недавно, когда не стало отца и матери, Натальи Крымовой, а вместе с ними - целого мира, принадлежавшего не только ему, но и русской культуре. И когда в "Школе драматического искусства" Анатолия Васильева появилась его первая работа "Недосказки", стало ясно, что родился уникальный театр художника, в котором изысканно и нежно пишется интимный дневник. В него входят на правах личных воспоминаний память о детстве и доме, а с ними - вся мировая культура, отечественная история и недавние политические события. Своего рода тeaтp-doc. Только документальность его иного, фантазийного свойства, столь решительно отвергаемого "новой драмой".

По аналогии с фильмом Питера Гринуэя этот театр-дневник Крымова можно назвать Pillow Book, книгой сновидений и теней. Книгой ностальгии. Но если говорить о театре, то здесь у него, кажется, только один предшественник - польский художник и режиссер Тадеуш Кантор, сочинявший свои гениальные спектакли из собственной памяти и боли, из ностальгии и слез по ушедшим. Не случайно именно в эти дни в Центре им. Мейерхольда состоится уникальная ретроспектива, в которой можно увидеть классику европейского театра второй половины XX века - видеоверсии спектаклей "Велеполе, Велеполе" и "Умерший класс".

Важно и то, что театр Крымова родился из педагогического проекта: набрав собственный курс сценографии в ГИТИСе, Крымов привлек к сочинению театра студентов. Вместе они стали рефлексировать о природе театра вообще и русского театра в частности. Тени предков, смерть, похороны, фрагменты утраченного мира - все берут они с собой в путешествие, сочиняя "Недосказки" или "Трех сестер" по "Королю Лиру". Третьим их опусом стал "Донкий Хот", чье авторство приписывается Сэру Вантесу. Тип "безответственного" фантазирования, вольной ассоциативной игры Крымов тоже взял из прошлого - из опыта художественного и театральной альтернативы 80-х годов. Кажется, что, вернувшись в театр, он легко и непринужденно проигнорировал дух новейшего времени с его социальным прагматизмом. В его жесте читается первичный импульс театра, рожденного из погребальных и поминальных церемоний, из идеи воскрешения мертвых.

"Донкий Хот" Сэра Вантеса содержит минимальное количество текста: он состоит из фрагментов завещания Дон Кихота в книге Сервантеса, "Записок сумасшедшего" Гоголя и "Акта медицинского освидетельствования следственного заключенного Ювачева-Хармса Даниила Ивановича" врачами-психиатрами тюремной больницы на Арсенальной улице, д. 9 города Ленинграда.

Нежданно в него войдет еще один образ - Гулливера в стране лилипутов. Студенты, они же - актеры и создатели костюмов и кукол, весь спектакль играют на коленях, превратившись в карликов, чтобы двое, взгромоздившись друг на друга, превратились в длинного и тонкого Донкого Хота. Надев пальтишко и очки, закурив сигаретку, безумный идальго и поэт абсурда отправится по этапу, чтобы исчезнуть навсегда. Тень Кихота сопровождают карлики, детки из веласкесовских "Менин". Они его обряжают, расчленяют, проделывают с ним немыслимые цирковые манипуляции. Огромный скелет с острой бородкой искромсают за белой простыней, и эта несуразная тень внезапно напомнит об опытах Мейерхольда на Бородинской, о Пьеро, истекающем клюквенным соком.

Расчлененный и растасканный мировой культурой на множество мелких кусочков, Дон Кихот воскреснет в нелепой, подслеповатой фигуре великана - поэта русского авангарда, исчезнувшего в сталинском лагере. "Признан невменяемым, но по этапу идти может". Длинный - двое ввысь под огромным пальто - человечек умрет, и весь спектакль будет как похоронная и поминальная процессия. Уложив на пол, его покроют картонным покрывалом, нарисуют и вырежут из него фигуру, разрежут на части и, насадив на длинные шесты, взметнут к потолку, в небо. Как огромная птица или воздушный змей, вспорхнет его душа и полетит самолетом-истребителем, разбиваясь об окна и стены. В этот момент подхваченный скрипичным безумием Шнитке, выдуманный Крымовым Донкий Хот обретает значение нового мифа. В нем соединяется советский андеграунд 20-х и 80-х, все его убиенные и преждевременно умершие, сходство двух эпох, проявленное с такой очевидностью в ленинградской и московской альтернативе пред- и перестроечных времен, в спектаклях и исследованиях, журналах и параллельном кино.

Донкий Хот приникает к старому радиоприемнику, а из него торчит хвост и раздается ржание, на глазах рождая бессмертного коня поэтов - Пегаса? Росинанта?

По канату идет человечек, кукла - длинная фигурка в черном пальто. Это Донкий Хот, блоковско-мейерхольдовский Пьеро, Кихот и Даниил Хармс. Или, может быть, сам Дмитрий Крымов в трогательных круглых очках? Или другие тени вплывут в этот тонкий и Донкий Хот, и в его честь молодые студенты Крымова создадут погребальную процессию, из которой когда-то произошел театр.

Культура, 13 октября 2005 года
Светлана Хохрякова
Дети в подвале играли в гестапо, зверски замучен...
"Донкий Хот" Сэр Вантеса в постановке Дмитрия Крымова

В Пятой студии на Поварской, в Театре "Школа драматического искусства", представляют коллективное сочинение студентов Дмитрия Крымова под странноватым названием "Донкий Хот" Сэр Вантеса. Среди действующих лиц - собственно Донкий Хот, поющие и рисующие карлики и просто карлики в исполнении будущих художников, проходящих обучение в РАТИ, и одной-единственной актрисы Анны Синякиной, знакомой внимательной публике по фильмам "Дни полнолуния" и "Ворошиловский стрелок" и предыдущему спектаклю Дмитрия Крымова на темы "Короля Лира". Юные художники, выходящие на сцену, изготовили костюмы, в которых сами же и появляются, странноватую бутафорию и реквизит. Вначале они методично и долго высыпают ароматную древесную стружку на сцену, кто из рукавов, кто из головы и шапок, кто из бархатной собаки типа "такса", застегнутой на "молнию". Они сами рисуют на белых картонных щитах город и унитаз. Чтобы затем в унитазе смыть все те книги, которыми забита голова несчастного Дон Кихота, напичкавшего себя никому ненужными и злополучными рыцарскими романами, от которых одно лишь затмение ума и "мрак невежества". А на крышах маленьких рисованных домиков они укрепят небольшие деревянные счеты, и те закрутятся, словно мельницы. Такое простое решение, но так это здорово придумано, безыскусно и весело. Браво! Среди использованных текстов, которые почти и не звучат, а работают на уровне мысли, - завещание Дон Кихота - Сервантеса, "Записки сумасшедшего" Гоголя (вот уж воистину все в этом спектакле и мире - эти самые записки), "Акт медицинского освидетельствования следственного заключенного Ювачева-Хармса Даниила Ивановича" врачами отделения судебно-психиатрической медицины тюремной больницы (г.Ленинград, ул.Арсенальная, 9). Полная клиника, что и говорить.

Дмитрий Крымов, кажется, нашел себя и, несомненно, свою театральную площадку. После "Недосказок" и более чем изощренной версии бессмертной пьесы Шекспира "Король Лир" он открыл для себя вслед за Гоголем, что Китай и Испания - совершенно одна и та же земля, которые по невежеству принимают за разные государства. Его "Донкий Хот" и"Дон Кихот" Сервантеса - одна и та же территория, препарированная умелой рукой и какой-то беспробудной, бездонной фантазией. Остается только поражаться тому, как все-таки работает мозг истинного художника. Нормальный человек в трезвой памяти такого и вообразить себе не сможет. А уж как увидит, так только ахнет, как же своим умом до очевидных вещей не дошел. На весьма тусклом театральном небосклоне наших дней полеты Крымова, по меньшей мере, удивительны, и спектакль, идущий практически без слов, поражает своей оригинальностью и свежестью мыслей и чувств, которые, однако, слегка ошарашивают привкусом чего-то садомазохистского. Ясно же, что нет места на земле беднягам-романтикам вроде Дон Кихота. Донкий Хот - это двое в ларце, один человек, сидящий на шее другого, длиннющий, словно на ходулях, то ли Росинант под ним, то ли верный оруженосец Санчо Панса - бог весть, да и не в том дело. Мотается этот шланг по белу свету и заканчивает свой путь земной в виде гигантской тряпичной куклы, которую выкладывают перед публикой вдоль несуществующей рампы.

Молодые ребята, практически дети, подвергают несчастного и еле живого Рыцаря Печального образа всяческим испытаниям, сублимируют его, как только в голову придет, стригут ему ногти гигантскими кусачками, а затем волосы, разве что не доводят до жидкого состояния. Но до бесплотного доводят. И летает это чудо-юдо, напоминающее отошедшую душу бедного идальго, на шестах, над нашими головами, бьется о стены и не находит приюта. А до того бренные останки Дон Кихота, словно останки какого-нибудь мамонта, изучают, возложив на стол, препарируют, как в морге, вскрывают череп, извлекая на свет божий всю ту муру, которой напичкана его бедная голова и которая свела его с ума - книжки, Росинанта, Дульсинею. Теневой театр создавал Арсений Эпельбаум. Получилось весело, пронзительно и грустно, что так и хочется зарыдать над останками странствующего рыцаря. Вот и при своей литературной жизни Дон Кихот не раз и в разных ситуациях пытался вопрошать, куда же его влекут и чего хотят от него. А теперь на останках того, чем он был, опять пляшут, пытаясь задавать проклятые вопросы, которые по-прежнему витают в воздухе.

Благодарят создатели спектакля одним списком и администратора театра, и Мориса Равеля с Альфредом Шнитке, музыка которых звучит в спектакле, и Диего Веласкеса. Студенты обожают, особенно в титрах своих фильмов, благодарить пап и мам, девушку сердца, а то и просто незнакомку, вынесшую кувшин молока. Студентам все позволено, и длится этот сказочный период недолго, надо ловить момент, который никогда потом не повторится. А для учеников Дмитрия Крымова такого рода опыты - просто дар небес, кому еще и когда доведется испытать такое.

Газета, 17 октября 2005 года
Глеб Ситковский
Очень высокая болезнь
Дмитрий Крымов сделал "Донкий Хот" в "Школе драматического искусства"

Спектакль Дмитрия Крымова «Недосказки» возник в репертуаре «Школы драматического искусства» меньше года назад, но уже тогда, наблюдая веселое буйство сценической фантазии, к его ни на что не похожему, но ужасно обаятельному опыту хотелось приписать «Продолжение следует». Продолжение и впрямь не заставило себя ждать - только теперь материалом для талантливого баловства стали не русские сказки, а «Дон Кихот». Попавший в зону неведомого науке радиационного излучения роман Сервантеса мутировал точно так же, как и «Колобок» с «Репкой», видоизменив в конечном итоге даже свое название. «Донкий хот» Сэра Вантеса – вот как называется книжка, написанная и нарисованная студентами-сценографами под руководством Дмитрия Крымова.

Все, чем занимается в этих своих спектаклях Крымов, -- это деконструкция вечных мифов. Подобрать на помойке изодранную книгу про Рыцаря печального образа, его Лошадь и его Прекрасную даму, а затем, с увлечением вглядываясь в мелкие клочки слов и фраз, рискнуть заново сложить удивительный паззл. И пускай по дороге кой-какие буковки перепутаются, но зато в результате сумасшедшего хоровода родится что-то действительно живое и настоящее. Причем роды будут происходить не где-нибудь там за кулисами, но прямо у нас на глазах, а роль повивальных бабок сыграют, само собой, студенты-художники. Нужна Испания? Нате. Несколько метких штрихов по планшету черной гуашью, и вот уже вдали завиднелись холмы Ламанчи. Встряхнем дружно бухгалтерскими счетами, и они застучат, как кастаньеты, а еще через мгновение те же самые счеты, закрутившись вокруг своей оси, легко встроятся в испанский пейзаж и возбудят Дон Кихота, напомнив ему о ветряных мельницах.

Дон Кихот в этом спектакле получился тоже сложносоставным, слепленным из лоскутков и кусочков. Сначала за ширмочкой нарисуется долговязая тень дон-кихотьего скелета, чинно красующаяся на стенде краеведческого музея (за теневой театр здесь отвечает Арсений Эпельбаум) рядом с прочими мамонтами и динозаврами, но беспечная молодежь распилит ископаемого рыцаря на кусочки, чтобы затем воскресить. Одному человеку, уверен Крымов, не под силу сыграть Дон-Кихота, коли он не заберется на плечи к другому. И дело здесь не только в высоком росте Дон-Кихота, о чем мы знаем из романа Сервантеса, но и в нашей общей мелкоте и в неспособности помчаться без оглядки в атаку на ветряные мельницы. Крымов поет свою песню безумству храбрых и рядом с испанским безумцем помещает всех тех, кто родился и сошел с ума значительно позже. В спектакле, где практически отсутствуют слова, зачитываются три краткие истории болезни: 1) отрывок из гоголевских «Записок сумасшедшего»; 2) акт медицинского освидетельствования судебными психиатрами Даниила Ивановича Ювачева-Хармса в тюремной больнице; 3) завещание Дон Кихота, в котором он раскаивался в своих безумствах. Во всех трех случаях речь, конечно, идет о высокой болезни.

Под ногами у длинного, нелепого и застенчивого сверхчеловека в очках, одетого в трехметровое пальто, болтается коллективный Санчо Панса - для того, чтоб изобразить всю эту мелкоту, актеры-художники в полном безмолвии передвигаются на коленках. Ролями меняются стремительно, в зависимости от ситуации, - иногда и кукловодам уподобляются, когда с помощью длинных тростей подбрасывают в воздух кусочки только что нарисованного на фанере и распиленного Дон Кихота.

После «Недосказок» и «Донкого хота» можно, почти уже не опасаясь сглазить, говорить, что в Москве появился новый театр. Говоря о ближайших родственниках крымовского театра, следует, конечно, в первую очередь указать на театр Ильи Эпельбаума и Майи Краснопольской «Тень». Но, ошарашивая своей фантазией и легкостью в обращении с материалом, художник и режиссер Дмитрий Крымов протаптывает новую и важную тропинку в нашем театральном пространстве.

Новая газета, 24 октября 2005 года
Елена Дьякова
Дон Кихот на свалке истории
Рождается новый сценический стиль - молчаливый театр художников

Сэр Вантес. "Донкий Хот". Постановка Дмитрия Крымова. Театр "Школа драматического искусства".

Пятая студия на Поварской. Репзал - бывшая коммуналка с шоколадно-золотым потолком "флорентийского стиля" 1910-х. Лепнина в забеленных пробоинах. Театр Анатолия Васильева держит в этих стенах корабельную чистоту.

Выходит мальчик лет двадцати в нелепом и длинном черном пальто. Его нищая элегантность сродни Монмартру. Но мы знаем: весь реквизит крымовского "Дон Кихота" пришел с лианозовской платформы Марк - самого бедного блошиного рынка Европы, эпической свалки истории СССР.

...Черное пальто сплошь в опилках: словно лес рубили, щепки летели.

Мальчик долго отряхивает драп. А также черные больничные тапки.

Выходит девочка в грубых гетрах, драном свитере. Опилок в складках полно. Выходят новые студенты: фактурно выворачивают дырявые карманы, стельки галош. Груда опилок растет. Какой-то бедолага тащит синий, вырви-глаз, деревянный чемодан 1930-х (пронзительнейшая вещь, все с того же Марка). Открыл, вытряс опилки. Свободен от предрассудков!

А посреди стоит рыжая девочка, прижав к груди рыжую бархатную таксу.

Энергично, как пляжный песок, разровняв опилки щеголеватыми граблями из IKEA, люди в черном обступают дурочку, отставшую в развитии.

Медленно расстегивается молния на собачьем животе. Визг и скулеж слышны за сценой. Сыплются опилки из живой игрушки: отречемся от старого мира, отряхнем его прах... Сделано. Охват стопроцентный.

Они выворачивают свой черный драп. С изнанки - расцветают линялой парчой, кислотными рубахами, гранжем. Откуда-то взялись шляпы и вуали. А из шкуры бархатной таксы барышня свернула тюрбан.

Это театр метафор. Немой театр поэтов: слова мешают тонким переходам смыслов. Слова судили бы, делили на правых-виноватых. Образы - нет. А новый мир явно красивее старого. И шкурка таксы хозяйке к лицу.

Да не так ли менялись ценности и при Дон Кихоте, в эпоху Ренессанса?

Мистерия смены эпох - пять минут. Спектакль - 75 минут такой плотности.

Рыцарь Печального Образа, прости Господи, един в трех лицах: он сам, Санчо и Росинант. Алонсо Кихана Добрый в роговых очках на растерянном лошадином лице выезжает верхом на коренастом оруженосце. Черные пальто, слившись, превращают их в единого Человека-Гору. А прорези четырех карманов дают возможность игры марионеточному театру ладоней.

К копью рыцаря привязан тючок потрепанных книг. "Новые люди" лихо, как кастаньетами, трясут деревянными школьными счетами. Бухгалтерские счеты - их щиты. Безумец атакует. Счеты крутятся, на глазах превращаясь в мельницы...

Новый "Сон о Дон Кихоте": театр теней за натянутой простыней. Под бодрое радио, какую-то "АБВГДейку" 1970-х школьников строем ведут в музей - созерцать скелет героя в стеклянном ящике. (Размах ребер у рыцаря палеонтологический. Видно: эта раса вымерла.) Дети со скрежетом пилят шлем-таз и лобную кость. И вдруг из черепа рыцаря вылетает тощий конь. Тени экскурсантов жгут тень коня. На миг залу видны огненные крылья Росинанта.

...Вокруг Человека-Горы елозит на коленях деловитая раса Карликов. Вот румяная Служанка с детским лицом (Анна Синякина) подвергает утилизации клочья книг, отнятых у рыцаря. По складам начинает клочья читать. Дон Кихот возил с собой том Гоголя, "Записки сумасшедшего". С высоты ходульного роста рыцарь в черном пальто слушает.

И отвечает, волнуясь и путаясь. Мычит сверху, в сострадающее, уже обожающее лицо Альдонсы, живущей на коленях, свой диагноз, тючок маний, фобий и комплексов спасителя мира с истерзанным разумом:

- К физическому труду непригоден. Этапом следовать может.

Текст подлинный. Из дела Хармса в ленинградской тюрьме 1940 года.

Начинается искривленное танго. Для обоих на разрыв жил: ведь он на ходулях, а она на коленях. Как бы ни пыталась Альдонса дотянуться до губ безумца в роговых очках - тщетно. Очень уж он возвышенный. И абсолютно несгибаемый...

Много-много мифов запекли в пирог.. Мелькают тени наших иллюзий и потрепанных книг. Те самые опилки прошлого, что решительно выметены прочь в первой сцене спектакля.

Дон Кихот в каждом эпизоде погибает. И воскресает в новом. В финале к рампе выносят длинное тряпичное тело: Рыцарь стал Змеем и истреблен. "Карлики" насыпают над телом Дон Кихота курган из старых, мутных и поцарапанных очков.

Но прежде чем уйти, каждый украдкой берет с кургана "горсть родной земли".

За кулисы тянется змеевидной цепью их безнадежно очкастое племя.

Почти безмолвный театр поэта - а то и целой поэтической школы. Как и "Недосказки", Крымов сделал "Дон Кихота" со студентами-сценографами РАТИ. Они сами играют и замечательно пластичны: каждый вывернутый ботинок порождает перформанс.

Но и в цепи превращений нищих обломков, клочьев, опилок в театральную реальность с привкусом Чаплина и Габриадзе много ходов, найденных студентами Крымова.

Образный текст визуального театра очень плотен. Поди переведи в слова.

Но сила немого стиля - в его продуманности. Там нет шарлатанства и ворожбы наудачу. В принципе ведь, как ни слепи шараду, толкователи набегут. Чем она темнее и случайнее, тем трепетнее с ней обойдутся.

Но тут вот ребята донкихотствуют: не хотят ставить на прибыльное зеро.

"Недосказки" темный, еловый, с обрывками красного сукнеца на сучьях бурелом русских архетипов. "Дон Кихот" им очень сродни. И не только стилистически. Хотя именно в этих двух спектаклях Дмитрия Крымова и его студентов рождается их авторский стиль.

Может быть, даже некий камерный театр, аналогов которому в Москве нет.

"Недосказки" и "Дон Кихот" - разные витки единой длинной мысли.

Интеллигент XXI века там подобен Колобку, герою "Недосказок".

Рефлектирующий Колобок хочет понять: из чего слеплен, на чем замешен?

Итоги, 30 января 2006 года
Марина Зайонц
Как-то не по-испански
"Донкий Хот" Дмитрия Крымова в "Школе драматического искусства".

Уже очевидно, что в 5-й студии "Школы драматического искусства" возник свой, ни на что не похожий театр. Разве что знатоки могут вспомнить польского художника и режиссера Тадеуша Кантора, спектакли которого они видели в записи. Не знаю, видел ли их Дмитрий Крымов, но то, что он с таким завидным упорством творит в маленьком помещении на Поварской, и в самом деле напоминает ностальгически сердечный полет канторовской фантазии. И уже известные публике "Недосказки", сочиненные вместе со студентами-сценографами, и эта новая работа состоят из нежной, благодарной памяти о прошлом и причудливых ассоциаций, абсолютно современных. Молоденькие ребята в поношенных черных пальто с чужого плеча высыпят на сцену желтые опилки, распределят их в круг наподобие цирковой арены, встанут на колени, нацепят на себя обрывки тканей, подушки и прочие подходящие к цели предметы - и персонажи Веласкеса перед вами. Испания, сэр.

Кстати, на афише спектакля так и написано: сэр Вантес "Донкий Хот". Так дети иногда искажают услышанное чудное название. В спектакле Крымова как раз удивительно сочетаются абсолютно наивный, детский примитивизм, изощренные метафоры и такая острая печаль по ушедшим, что не устоять. Вынесли листы белой фанеры, нарисовали черной краской контуры домов, детскими счетами стучат, как кастаньетами. Счеты, надетые на палочки, завертелись, и вот они уже ветряные мельницы. А потом появляется нечто несообразно длинное (на плечи одного молодого человека встанет другой), в огромном черном пальто, шляпе и круглых очках. С копьем наперевес он, как водится, бросается в бой. И терпит поражение. По всем фронтам. Спектакль Крымова о том, как толпа карликов отторгает того, кто на них не похож. Они забивают его палками, объявляют сумасшедшим, с нечеловеческим любопытством препарируют, наконец.

За белой занавеской огромный скелет с острой бородкой распилят на части, из черепа достанут и выбросят на помойку книжки, картонную мельницу, фигурки Дульсинеи и Росинанта. Одна из карлиц вытащит потом из нарисованного на фанерке унитаза бумажные обрывки и сложит из них слова. Слова легко узнать, они из гоголевских "Записок сумасшедшего". Тоже ведь чудак был, в Испании себя воображал. Меж тем длиннющее это чудовище опять возникло, сигаретку курит и медицинское заключение о себе читает: в быту неадекватен, к физическому труду непригоден, а вот к этапу вполне готов. Примерно так звучит акт медицинского освидетельствования заключенного Ювачева-Хармса Даниила Ивановича. Известно, не выжил и он. А все же тень этого безумного создания летает по миру (сложили из фанерных частей фигуру, и понеслось), бьется о стены и окна и всякий раз оказывается рядом с теми, кто хоть как-то выделяется из своего окружения. И мы разглядываем слайды, где двухэтажный человечище в нелепых очках высится рядом с Мейерхольдом, Маяковским и Шостаковичем, с "Битлз" и принцессой Дианой.

Финал, однако, грустный получился. Огромную тряпичную куклу положили прямо перед публикой и зачитали завещание этого Донкого Хота из книги Сервантеса. Он, видите ли, устал быть не таким, как все, решил стать нормальным. Карлики, сделавшие свое дело, покрыли куклу черными пальто, встали с колен и даже очки на себя нацепили. Вот только ростом они все равно не вышли.