23.04.2008 »

Александр Огарев, режиссер
- Главная тема спектакля - брошенность, оставленность. Она преломляется по-разному. При Васильеве мы играли поэтов, муз – роли, неприменимые в бытовом театре. Сейчас мы взглянули на ситуацию реально. Ушел Васильев, и умение играть поэтов и муз стало ненужным. Разговор идет, в том числе, об этом. Параллельно мы касаемся моментов, которые были в нашей биографии прекрасными, и с ностальгией об этом вспоминаем. Тот путь, который мы проделали с Васильевым, дал нам свободу мастерства. Когда получается творчество, силы твои кажутся бескрайними.

- В спектакле достаточно откровенный разговор о ситуации этого театра последних лет…

- Поскольку мы люди, живущие театром и практически ничем, кроме него, то об этом мы и можем разговаривать. Конечно, мы говорим не публицистично, а с помощью каких-то текстов, которые нам близки. Разговор этот достаточно жесткий и для нас самих, поскольку никто нам не объяснит, не заблудились ли мы, не оказались ли в каком-то благодушном тупике, идя той дорогой, которую предлагал Васильев. Нам нравилось идти. Но в то же время интерес к тому стилю, который мы проповедуем, не так силен. Поэтому эти вопросы у нас возникают. А, может быть, зритель не дозрел до того, чтобы говорить на высокие темы, на языке поэзии? Эти вопросы есть и в нас самих.

- Кроме стихов, в спектакле звучат и другие тексты… Речь "битцевского маньяка", например…

- Мы не собираемся говорить только о себе. Мы же живем в социуме. Сначала мы думали, что спектакль должен состоять из новелл, рассказывающих о непрактичных людях, живущих каждый в своем мире, в мире воображения. Такая жизнь может оказаться не только лиричной, но может выломаться в страшные истории. Например, про то, как человек возомнил себя богом и решил душить всех людей, имея при этом какую-то уверенность и основательность.

- Для вас этот человек – темное начало, исключение из правила, ассоциация с современным миром? Или что?

- Если говорить с моральной точки зрения, то с темным началом. Но если мы вспомним таких же персонажей из Достоевского, которые тоже рассуждают легко о своих жертвах, то мы почувствуем в самом тексте речи битцевского маньяка много общего с ними. Тексты примерно одинаковые. Мало обозвать это плохим или хорошим. Это какой-то феномен жизни. Если эти идеи вызрели в голове одного человека, значит они бродят во многих головах.

- В спектакле летают серые голуби. Это привет спектаклю Васильева «Плач Иеремии»?

- Мы таких приветов много сделали. Есть даже сцена, где мы читаем интервью Васильева как если бы этот текст был пьесой. Театр ведь брошен. Тексты, которые мы репетировали с Васильевым, не под силу этой труппе. Труппа разобщена, смотрит в разные стороны. Любой глобальный текст не осилишь в данной ситуации. Остается только вот такая история, условно говоря «семь персонажей в поисках текста». И такой текст находится – интервью Васильева Алле Шендеровой.

- А почему голуби серые?

- Потому что они уже из другой истории. Не из той, поэтической, а из жизни городской. Из нашей жизни. Мы теперь должны быть реалистами. Ситуация поменялась. Голуби стали сизыми.

- Почему звучат украинские, а не русские, например, песни?

- В этой ситуации брошенности человеку не хватает взгляда со стороны. Такого, условно говоря, хора, какой был в античности, и который мог бы комментировать, подсказывать, сопереживать. Если бы это было на русском, то было бы как-то не так… Нужен был такой как будто античный язык. Это шутливое допущение.

- Украинские мотивы не соотносятся с политической ситуацией России и Украины?

- Если и соотносятся, то очень легко. Но мы учитываем это. Даже первый вариант декорации – мое было предложение – «газпромовская» труба. Потом мы от этого отказались. Есть такие аллюзии, но не активные.


Вера Мартынова, художник
- Сценография в данном случае является инсталляцией. Она похожа на лежащий небоскреб, или на большой многоквартирный дом, или на очень много домов. Это не тот тип сценографии, который облегчает работу артиста, наоборот - очень сильно препятствует. Это как скульптура, которую вообще нельзя подвинуть, она не создает никаких эффектов, быстроты, скорости, резкости движения. Нет, это что-то абсолютно статичное: что-то среднее между могилами и домами. Человек на спектакле может ходить вправо, влево, огибать, ходить по кругу, смотреться в это, залезать, проходить мимо, но сдвинуть это невозможно!

Олег Малахов, актер
- Я не считаю себя брошенным, хотя внешне мы выглядим действительно брошенными. В театре назревал кризис, росло непонимание между труппой и мастером. Нужно было что-то менять. Выбор стоял перед каждым из нас. Но главный шаг сделал Васильев: «Я ухожу…» Я благодарен Васильеву за все, что он сделал для меня. Он великий учитель, великий режиссер. Но моя жизнь после его ухода из театра продолжается. Васильев учил нас высоко летать, дорога с ним всегда была к ПРЕКРАСНОМУ. Я познал с ним настоящее счастье пребывания на сцене. Но когда-нибудь мы должны были вылететь из гнезда, в котором были воспитаны. Надо было проверить то, чему мы здесь научились. Ученик, расставаясь с учителем, может растерять все накопленное, а может, наоборот, усовершенствовать свое мастерство - примеров очень много.

Когда мы учились в лаборатории, Васильев начал делать из нас пары, в которых должны быть особые актерские связи, взаимопонимание и общий язык. Со мной в паре был Огарев, мы вместе много сделали, прошли «огонь и воду». Он мой настоящий «товарищ в искусстве дивном». Такой дружбы в профессии у меня никогда еще не было. Эта дружба привела меня сначала в его спектакль «Чудо со щеглом», а теперь и в «малоРоссийские песни». Этот спектакль для меня не этапная работа, но тем не менее очень интересная: все-таки первая постановка в этом театре, основанная на современных текстах. Хотелось попробовать еще что-то сделать без мастера.

Сначала я хотел принести в этот спектакль что-то свое, интересное мне, но в процессе работы понял, что это просто не годится. Тогда Саша предложил мне использовать мой жизненный опыт, связанный с проведением всевозможных праздников. Получилась роль шоумена, которых сейчас так много в нашей жизни. Но в какой-то момент он становится трагикомическим персонажем, и те заученные, забавные слова, которые зрители слышали сначала, приобретают совсем другую краску. Все превращается в трагифарс.

Наталья Кудряшова, актриса
- Монолог, который я произношу в спектакле - это четвертая часть моего рассказа «Во мне разбух парадокс». Мы очень честно реагируем на события в первую минуту. Парадокс внутри человека разбухает и когда-нибудь обязательно «прокричит». Кто-то это сублимирует, скрывает, а для кого-то - так жить дальше нельзя. Этот монолог никак не связан с Васильевым. Я не считаю, что «малоРоссийские песни» - это прощание с ним. Все. Хватит. Уже попрощались, нужно жить дальше. Главное - не выдавать действительное за желаемое, меня вообще это очень парит в театрах. Васильев считал, что театр никогда не кончается. Нет точки, нужно делать спектакль - и отпускать.

Александр Лаптий, актер
- Когда Саша Огарев предложил мне прочесть текст «битцевского» маньяка, он спросил, не шокирует ли меня это. Я ответил, что нет. Эта история - один из срезов жизни общества. Мы совсем не хотим никого учить, наставлять. Наша задача просто предъявить факт, а зритель сам решит, что это и что с этим делать. Или не делать. Как Чехов говорил, наша задача - не решать проблемы, не искать выходы, наша задача - ставить проблемы, говорить о них, а решит каждый для себя сам. Нет универсальных рецептов, каждый случай индивидуален. В этом отрывке я не вывожу на сцену конкретную личность или историю болезни. Это образ. Я выхожу в женском платье - уже странно, уже не реально. Это не суд и не оправдание. Это явление и все.