52 "СМЕНА" МАРТ 2 0 0 8

Окончил постановочный факультет Школы-cтудии МХАТ.

С 1976 работал как художник-сценограф со своим отцом режиссером Анатолием Эфросом в Театре на Малой Бронной – «Отелло», «Месяц в деревне», «Лето и дым», «Воспоминание», «Наполеон Первый», «Директор театра», во МХАТе – «Тартюф», «Живой труп», в Театре на Таганке – «У войны не женское лицо», «Полтора квадратных метра», «Мизантроп»).

Оформил множество спектаклей в других театрах:

«Попытка полета» (МХАТ), «Костюмер» (Театр им. Ермоловой), «Мать Иисуса» (театр им. Моссовета), «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (Театр им. Маяковского), «Король умирает» (АРТельАРТистов), «Карантин» (Театр на
Покровке), «Скамейка», «Счастье мое» (Ленинградский Малый Драматический
театр).

Со второй половины 1980-х годов занимался живописью и книжной графикой.

Персональные выставки: в галерее «Доминус», Центральном доме художника, Государственном Русском музее, Центральном выставочном зале «Манеж», галерее «Сегодня», во Франции.

С 2000 г. преподает на художественном факультете РАТИ (ГИТИС).

В 2003 г. со своими со студентами поставил спектакль «Недосказки» (Приз на международном фестивале «Радуга» в Санкт-Петербурге, 2005). Анатолий Васильев, руководитель московского театра «Школа драматического искусства», предложил включить его в репертуар своего театра и создать лабораторию из художников-артистов.

В 2007 году Дмитрий Крымов со своими студентами-художниками и актерами «Лаборатории Крымова» получил высшую награду, «Золотую тригу», на Всемирной выставке театральных художников и архитекторов Пражской квадриенале.

Сегодня в репертуаре лаборатории – четыре спектакля: «Донкий Хот» Сэра Вантеса – по «Дон Кихоту» (Гран-при VII международного фестиваля «Радуга» в
номинации «Лучший спектакль», а также спецприз критиков), «Торги» – по пье-
сам А.П. Чехова, «Демон. Вид сверху» (премия «Хрустальная Турандот» в номи-
нации «лучшая режиссура», 2007 г.). Премьера «Коровы» по рассказу А. Платонова состоялась в сентябре 2007 г.

- Лет семь назад в интервью вы сказали: «Сейчас странное время. Никого ничем не удивить, но никто и не испытывает желания быть удивленным». Сегодня изменилось время? Или вы, или мы?

- Не знаю. Но сейчас я думаю полностью противоположное. Люди хотят быть удивленными. Они, может быть, не признаются в этом, и даже иногда раздражены, когда их удивляют. Но если не верить в это желание в человеке, то трудно работать в театре. По-моему, в театр приходят для того, чтобы удивиться.

- А работают в нем для того, чтобы удивить или чтоб удивиться?

- И то, и другое.

- Кого из современников вы считаете своими единомышленниками? Есть много хороших людей, но я так не могу сказать: « Вот это – мой единомышленник!»
К сожалению, я не так много общаюсь с людьми. Иногда вижу только продукт их работы. Но бывает тоска по каким-то разговорам, которые были когда-то с кем-то и где-то… Сейчас все очень спешат, и я тоже. И иногда не хватает таких «пустопорожних» разговоров и такого рода единомыслия. В разговоре всегда легче думать и придумывать, и даже сомневаться.

- Вы свои идеи записываете?

- Конечно! Я панически бросаюсь к карандашу и бумаге, чтобы не забыть.
Потому что я – не Эйнштейн, которого спросили: «Есть ли у вас записные книжки?», а он ответил: «Зачем? Мне только одна хорошая мысль за всю жизнь пришла в голову. И я ее запомнил». Я боюсь забыть и записываю. Правда, потом иногда забываю, куда записал…

- Кажется, что пьесы, которые вы ставите, похожи на киносценарии, если только они существуют в виде текста.

- Их не существует. Вот спектакль «Недосказки» сняли, не играем сейчас, и поди теперь вспомни, кто за кем выходил и что происходило…

- В ваших спектаклях играют актеры или ваши студенты-художники?

- У нас в этом смысле – полная путаница! На самом деле, мои ученики – это художники. А актеры, которые уже несколько лет работают в моей лаборатории в театре Васильева, это, в основном, ученики замечательного актера и педагога Валерия Гаркалина. И они, по-моему, уже сами запутались – кто художник, и кто актер: одни придумывают спектакль вместе со мной, другие тоже придумывают, и еще в нем играют. Я очень надеюсь, что на нашем новом курсе в РАТИ тоже так произойдет. В этом – весь смысл такого соединения. Иногда я кого-то зову со стороны на один раз, но если отношения складываются, то работу хочется продолжить. Как, например, сейчас с ученицей Захарова Ирой Денисовой. Одним словом, со «своими» работать единственно и возможно. У них глаза не настороженные.

- А кто, в таком случае, для вас зрители?

- Тоже «свои». Вернее, мы их зовем «в свои».

- Вы набрали в институте уже новый курс ?

- Да, это такой странный экспериментальный совмещенный курс, где два начальника – Каменькович и я. Он командует большей частью, а я – меньшей. У него – режиссеры и актеры – их тридцать человек, а у меня – десять художников.
В институте был капустник, и они впервые вышли на сцену. Это был своего рода прием в их честь. Все ученики Хейфица, Кудряшова, Захарова выступали в роли этаких итальянских мафиози и решали, как поступить с новичками. В результате , конечно, приняли их в свои ряды. Но все это было очень смешно! Вообще, студенчество – это замечательное состояние. Я смотрел и думал: единствен-
ное, чего я не понимаю, куда все это потом уходит. В театре очень мало такого живого искреннего веселья, такого наивного чувства, такого отрыва. В студенчестве есть жизнь. И они как аккумуляторы. На одном аккумуляторе машина не поедет, нужно, чтобы энергия перешла в более сильное устройство, в генератор. Но и генератор не зажжешь без аккумулятора. Вот их учат, потом выпускают в театр, а там все это часто гаснет.

- Вы считаете, в молодежных театрах другая атмосфера?

- Из молодых редко образуются театры. Вот Женовачу удалось, но это редкость! Один актер или даже один режиссер должен быть очень сильным человеком, чтобы пробиться. Личность, талант, характер соответствующий. Много компонентов должно соединиться, чтобы выстоять. Вместе легче держаться, «взявшись за руки», так сказать… Ну, тем более, когда есть начальник такой, как Женовач. С таким капитаном не страшно! Сейчас все очень спешат, и я тоже. И иногда не хватает таких «пустопорожних» разговоров и такого рода единомыслия.

- От чего зависит работоспособность «аккумулятора»?

- От количества проезженных километров и от системы аккумулятора. Но над этим можно работать. Есть такие мастера, которые к аккумуляторам, чтобы они дольше работали, присоединяют всякие проволочки, гаечки…

- Вам пока этого не надо, но, в принципе, вы знаете, какой вы системы?

- Как не надо! Я привязываю. Я – весь в этих гаечках-проволочках. Хожу и бренчу.

- Какая гаечка сегодня?

- Новый спектакль.

- Вы хороший начальник?

- Я не начальник – вот в чем дело. Я такой же аккумулятор. Может быть, чуть побольше мощностью, но не начальник. Я не распределяю деньги, мы работаем в театре, куда нас пригласил Васильев. Он обеспечил нас фантастическими вещами: статусом и помещением. До него бывает очень трудно дозвониться, но иногда он звонит сам. Нам его здесь очень не хватает. Но его теплое отношение я чувствую и сейчас.

- Вы ставите все-таки Чехова, Платонова или себя?

- По-моему, это ложная постановка вопроса. Я вам объясню, почему. Представьте себе, вы ставите Чехова «Три сестры» с полной погруженностью в Чехова, учитывая его жизнь, все постановки «Трех сестер», догадываясь, чем был бы автор доволен. Но никто этого не знает, это всего лишь ваши догадки. Рукой-то
водите вы! Драматург дает только импульс. Он провоцирует вас на начало работы. Это – как в бильярде. Вы кием бьете одним шаром по другому. И влетает в лузу не тот шар, который вы тронули, а второй или даже третий. И Чехов – это первый шар, без него вообще не тронется вся система. Ударить Чеховым – в
себя, в актера, в театр! Смысл в том, чтобы нужный шар оказался в лузе. Почтительность хороша, когда старушку через улицу переводишь, а в театре нужно с автором запанибрата быть. Иначе ничего не будет. Надо уважать автора, дружа с ним, а не преклоняясь. Поэтому, когда мы придумываем всякие
завихрения по поводу Платонова, Чехова, Сервантеса или кого угодно, я не думаю, что мы это делаем в ущерб автору. Он – наш друг. Мы идем вместе, рука об руку. А манера может быть любая. Я, например, смешал слова всех пьес, и мне кажется, что я к Чехову прорвусь быстрее и эффективнее.

- Значит, художник должен в первую очередь выразить себя?

- Кого Феллини выражает в «Амаркорде»? Свой маленький городок? Конечно. Но вы поезжайте-ка туда!.. Все равно театр – это авторское дело режиссера, актера, художника. Мне совсем не хочется говорить о том, что «художник должен…». «Каждый пишет, как он дышит…» Что художник должен? Да ничего он не
должен. Художник думает, как всякий человек, что ему нужно делать, чтобы быть с собой в согласии... Нужно прислушаться к себе и разобраться, кто ты есть и чего ты хочешь. Как бы должен день прожить, чтобы вечером… остаться художником? Остаться нормальным человеком! Чтобы с ума не сойти. Просто каждый должен себе «пищу» в жизни найти. Я – от репетиций в хорошем настроении. Я люблю… Чуть не сказал сейчас фразу, с которой начинается книга моего папы «Я люблю приходить на репетиции. Мне интересно, в каких платьях
будут женщины. В каком настроении мужчины…» Мне действительно очень интересно. Я люблю не сразу начинать репетицию. Раньше я осуществлял на репетициях какой-то план, сейчас не это интересно. Можно, жертвуя временем репетиции, почувствовать, как люди настроены, чтобы дальше что-то придумывать вместе!

- Вы часто перечитываете книги родителей – Анатолия Эфроса и Натальи Крымовой?

- С папиными книгами происходит странная история. Вообще, я их знаю очень хорошо, но иногда вдруг тянет открыть. Ну… как поговорить. Это редко происходит. Но почти всегда я там нахожу ответы на вопросы, которые в
этот момент меня интересуют. Именно на той случайной странице, где я открыл. Мамины книжки только недавно вышли, и история с ними еще не такая долгая, но я надеюсь, что тоже буду их время от времени открывать. Не для того, чтобы узнать или вспомнить, как тот или иной режиссер что-то давно поставил, а потому, что они полны внимательного, строгого, но любовного и доброжелательного отношения к театру.

…Когда папа был главным режиссером в театре Ленинского комсомола, я все время пропадал за кулисами. На гастроли ездил, в спектаклях выходил.

- А когда начали рисовать?

- Я всегда рисовал.

- Но сейчас вы нечасто бываете в своей мастерской?

- Я делал театральные декорации, я писал картины. И то, и другое я очень любил. Но любовь уходит. И возникает в другом месте. Сейчас она возникла в театре, и я очень боюсь, что она может тоже уйти. Поэтому я ценю то, что сейчас имею. Этих людей, с которыми я работаю, и которые хотят работать со мной. Знаете, я всегда очень хотел, чтоб мои работы выставлялись, продавались, хранились в
хороших музеях. Всегда хотел внимания к тому, что я делаю. И сейчас я очень благодарен людям, которые с интересом относятся к моей работе. Но даю честное слово, только абсолютно никому не в обиду, что все это я бы отдал за то, чтобы хотеть и мочь начать следующую работу.

- Следующую работу – в театре или в живописи?

- Все равно. За желание.

…За полтора часа, что идет спектакль «Корова» (по одноименному рассказу Андрея Платонова) зрителю удается пережить
столько узнаваний и в такое поверить! В то, что кокетливая дамочка в красной шляпке, эта словно сошедшая с экрана феллиневская Градиска – корова. В то, что девочка с длинными льняными волосами – мальчик. Что простой серый свитер с рисунком – теленок. А потом вдруг в то, что та любимая корова, которая была кормилицей для всей семьи, – навсегда потерянная страна нашего детства – СССР. И простой прогноз погоды из некогда ежедневной программы «Время»
вдруг отзывается такой грустью: «В Центрально-черноземном районе – плюс пятнадцать, дожди. В Армении – без осадков, плюс восемнадцать-двадцать. На черноморском побережье Крыма – плюс двадцать пять…». Картины детства в этом спектакле, временами словно из норштейновской «Сказки сказок». Там, где всегда счастливо и светло так, что даже глазам больно. Но только на несколько минут дверь в этот мир открывается. Там всем хорошо, и все вместе. Люди и звери, взявшись за руки. И можно «длинной вереницей идти за синей птицей». Вот только поездгрохочет уже так близко, что уши закладывает. И становиться страшно. И понятно, что редкая птица долетит…, а особенно синяя. Но когда в зале зажигается свет, и вроде бы приходишь в себя после этого наваждения,
то вдруг понимаешь, что реальность уже не будет прежней. Потому что, как когда-то в детстве, благодаря Метерлинку ты увидел и уже никогда не забудешь душу Хлеба и Сахара, Огня и Воды, так сегодня благодаря Крымову увидел души героев Платонова. И, наконец, после перерыва, заглянул в свою.

Беседовала Мария Михайлова