Игорь Яцко поставил в «Школе драматического искусства» «Кориолана»

Спектакль по трагедии Шекспира идёт в здании театра на Сретенке, в том зале, который Анатолий Васильев назвал «Глобус» и который, в самом деле, повторяет форму знаменитого шекспировского театра.

Но как ни странно, самого Шекспира здесь играют впервые (если не считать лирическую фантазию Дмитрия Крымова «Три сестры» по мотивам «Короля Лира»). Первый актер труппы, педагог, а теперь и режиссер Игорь Яцко по странному стечению обстоятельств выбрал для своей первой режиссерской работы в «Школе» пьесу о трагической судьбе Кориолана, вознесенного за подвиги на вершину славы, а потом изгнанного из родной страны. Выбрал, еще не очень понимая, до какой степени она окажется созвучна судьбе самого создателя «Школы», выдающегося отечественного режиссера Анатолия Васильева, который в результате конфликта с московской властью отказался от поста художественного руководителя и продолжает работать за рубежом. Накануне премьеры в «Школе драматического искусства» мы говорили с Игорем Яцко в том числе и об этих мрачных совпадениях.

Российская газета. Почему выбор пал на пьесу «Кориолан»? Потому ли, что ее ситуация, в которой победитель, герой становится внезапно изгнанником, неожиданно пересеклась с судьбой Анатолия Васильева?

Игорь Яцко. Это только совпадение, и оно еще раз подтверждает тот факт, что жизнь подражает искусству, а не наоборот. Я однажды взял почитать книжку Шекспира в переводах Осии Сороки и нашел там пьесу «Мера за меру». Параллельно, не сговариваясь, Васильев взял эту книжку для своей последней лаборатории. Когда спектакль «Мера за меру» вышел в Театре киноактера, я сказал ему, что хотел бы заниматься режиссурой. Он посмотрел и сказал: «Ты можешь, у тебя получается, но этому надо учиться». Я сказал, что готов учиться. «Кориолан» был первой пьесой, которую я прочитал, но репетировать не стал из-за ее сложности. Там есть тема личности и толпы. Такой конфликт мы исследовали в театре на разных произведениях высокой комедии и высокой трагедии, на Мольере и Пушкине. Но Шекспиром мы с Васильевым никогда не занимались. Так что это для меня был чистый эксперимент: я сам должен был найти ключи, тайну автора, его стиля. И когда Васильев предложил мне взять «Кориолана» для работы с лабораторией, я сказал, что готов попробовать.

РГ. Как ты думаешь, почему Васильев дважды брался за Шекспира и дважды эта работа обрывалась, не доведенная до конца, какими-то драматическими, а порой и трагическими обстоятельствами?

Яцко. Так происходило не только на Шекспире. Всегда что-то происходило. Мне кажется, идти в глубь текста, который насыщен какой-то сакральной энергией, который касается основ мироздания, человеческой личности, его опыта — это путешествие всегда сопряжено с риском. Может повезти больше или меньше, но без жертвенного участия не обходится.

Как актер я знаю, что случай, «бог-изобретатель», все-таки имеет значение. Когда ты строго соблюдаешь правила и в то же время открываешься потоку импровизации, вдохновения, то в какой-то момент ощущаешь, что не ты идешь, а тебя ведут. От тебя требуется смелость — входить или не входить. Этот выбор всегда связан с риском.

А потом ситуация в жизни нашего театра стала неожиданно рифмоваться с пьесой. Для меня стало открытием, что это не просто какая-то древняя легенда, а современная история, которая может произойти в современном мире в любой момент. Для меня эта пьеса стала аналогом романа «Иосиф и его братья» Томаса Манна, романа-мифа, который.охватывает метафизическое устройство мира. «Кориолан» — это космогоническая пьеса, которая устроена так, как если бы она обозревала путь человечества от рождения до самого конца. Это устройство открылось мне в финальной сцене, которую мы разыгрываем как античную, языческую пьесу, где нет еще ни Ветхого, ни Нового завета. Но в ней уже записано все, что будет — от начала до конца.

Ведь ничего случайного в жизни человека не бывает, все в ней имеет свои причинно-следственные отношения, свои законы. Это метафизическая, а не психологическая вещь, она не исследует жизнь и судьбу человека, его характер, скорее — те силы, которые проходят через человека, чьим игралищем он становится.

РГ. Тем не менее в твоем спектакле характер Кориолана очень отчетлив: он вспыльчив и взрывоопасен, он искренен и бескомпромиссен, он наивен и жесток, он тоталитарен и добр. Сложный характер героя явлен во всей его противоречивости. Этот парадокс утроен сознательно?

Яцко. В игровом театре характер не исключается. В этом и есть объем: чтобы в результате определенных действий зритель видел не только идеи, но и характер. Зритель ведь не должен видеть идеи в чистом виде, да это и невозможно в театре. То, что играется актерами, и то, что видит зритель, — это не одно и то же. В результате их взаимодействия возникает нечто третье. И это третье я называю для себя эфирным телом спектакля.

РГ. Как бы ты мог охарактеризовать ту линию в пьесе, которая связана с почитанием, а потом внезапным изгнанием Кориолана и которая подобна судьбе самого Васильева?

Яцко. Театр «Школа драматического искусства» — театр авторский, то есть у него есть автор. Этот автор всегда опирался на Платона, у которого очень определенный идеалистический мир, где сначала действуют идеи, сущности вещей, а потом они каким-то образом воплощаются в свои материальные оболочки. Это и есть первичный вопрос философии — дух или материя. Мне кажется, каждый человек в той или иной степени отвечает на него в своей жизни. Это и есть его выбор, выбор его веры. Театр «Школа драматического искусства» никогда не был материалистическим театром. Игровой театр идеалистичен в основе своей. Он исходит из идей, которые постепенно обретают свои оболочки. В «Кориолане» мне важно было найти правильное соотношение вертикали — то есть того, что идет от богов, и горизонтали — того, что хотят люди. Мне было важно проявить этот конфликт, обнаружить, что он происходит в реальной жизни, хотят этого люди или нет. В этом и есть некая родственность пьесы с судьбой Васильева. Васильев, как и Кориолан, всегда стремился сохранить верность той идее, которая ему известна, которая дана ему как дар, как знание. И он всегда опирался на это знание, даже если его не разделял никто.