02.08.2006 »

Некоторые московские издания цитируют статью из газеты "Либерасьон" об авиньонских гастролях нашего театра. Цитируют, мягко говоря, искажая смысл написанного. Предлагаем вашему вниманию перевод.



Поставленная по-русски Васильевым, песнь «Илиады» о смерти Патрокла становится хоральным опытом, который помещается где-то между воинскими искусствами, трансом и экзотической литургией.

Ночной путник, заблудившийся в поросшей кустарником местности и оказавшийся вдруг на вершине Бульбонского карьера, был бы наверно потрясён зрелищем, открывшемся ему внизу, в глубине. Сорок безумцев, облачённых в длинные одежды попеременно и незаметно переходят от транса к псалмопевчеству и демонстрации воинских искусств. Съёмка очередного эпизода «Звёздных войн»? Церемония адептов храма солнца? Стаж по основам тай-чи / первобытного крика?

Контрасты. Если путник этот окажется к тому же знатоком театра, он возможно спросит себя, по какому пространственно-временному прорыву исследовательская лаборатория Ежи Гротовского смогла заново возникнуть здесь в 2006-ом году в пятнадцати километрах от Авиньона?

С высоты своего наблюдательного пункта он не сможет не заметить, что это произведение вызывает в зрителях, сидящих в амфитеатре самые контрастные переживания (это, во всяком случае касается тех, кто остаётся тут до конца): некоторые полностью захвачены происходящим (глаза широко раскрыты в изумлении, руки судорожно сжаты), другие возмущаются (иногда вздыхают или посмеиваются), другие, как кажется, спят (глаза полузакрыты, голова опущена). Впрочем, если он задержится достаточно долго, чтобы продолжить свои наблюдения, наш свидетель заметит, что категории эти вовсе не остаются постоянными: тот, кто смеялся, вдруг окажется захваченным истинным воодушевлением, - и наоборот.

Неделю тому назад, в этом же самом Бульбонском карьере, русский режиссёр Анатолий Васильев показывал своего «Моцарта и Сальери», - спектакль, который менее придерживался игры в убийство (деконструкции драмы Пушкина), чем великой литургии (реквиема, прямо-таки пронизанного религиозным чувством). Его постановка 23-й Песни «Илиады» находится в ином регистре: здесь мы имеем дело с очарованием ритуальным театром, который понимается как песнь, вызывающая сотрясение земной тверди, или как шаманистский опыт. В этих изысканиях можно увидеть поиски театра, в которых тело становилось бы одержимым, а дух – свободным, освобождённым от фантазмов западного режиссёра, - театр, видящий в системе жестов и восточной дисциплине ключи, дающие возможность возвратиться к истокам представления, понимаемого как духовное откровение. С этой точки зрения Васильев поистине принадлежит к линии Гротовского, на наследие которого он по праву претендует.

Песнь 23-я, избранная режиссёром для своего путешествия, - это предпоследняя песнь «Илиады». Гомер рассказывает в ней о погребении Патрокла, друга Ахилла, убитого в конце осады Трои. Погребение оказывается долгим, поскольку костёр всё никак не разгорается, и нужно звать на помощь ветры с другой стороны моря. Потом песнь отчаяния превращается в праздник: здесь же организуются спортивные состязания.

Музыкальность. Переведённые на русский язык гекзаметры Гомера интерпретируются как хором, так и индивидуальными исполнителями; их музыкальность ещё более возрастает благодаря партитуре Владимира Мартынова, - композитора, который на всём пути сопровождает Васильева. Посохи, мечи, копья и знамёна, - воинские упражнения перемежаются с иератическими, торжественными моментами и эпизодами коллективных танцев. Порой фрагменты длинноваты, но надо учесть, что на сцене никогда не развёртывается одно-единственное действие: участники никогда не заняты одним и тем же. Эта последовательность картин порой смущает, когда культ иерархии и дисциплины становится слишком мощным. Порой мы не в силах уследить за этой экзотической литургией, которая повторяет то фрагмент африканского танца, то отрывок, вышедший, как кажется, из театра Но. Но чаще всего мы попросту увлечены ввысь красотой пения, гармонией битвы, тем особым способом, каким стихи Гомера отражаются от белых стен декора, - как если бы они только что рождались здесь впервые.

Выходишь после спектакля три часа спустя, среди ночи, полностью выложившись, почти в безумии, нервно смеясь и пережив истинное потрясение. И нет никакого сомнения, что если бы Васильев предложил тотчас же после Песни 23-й показать Песнь 24-ю («Вы ведь не собираетесь ещё так рано расходиться?»), он нашёл бы вокруг достаточно безумцев, вполне готовых остаться с ним в Карьере.