09.04.2004 »

Анатолий Васильев поставил "Песнь двадцать третью"

Десять лет ахейские герои осаждали неприступную Трою, прежде чем ворваться в город. Примерно такой же срок понадобился режиссеру Анатолию Васильеву для того, чтобы завершить свой труд, связанный с гомеровой "Илиадой". Учиться «реветь Гомером» в «Школе драматического искусства» начинали еще в 90-х. Премьера спектакля «Песнь двадцать третья. Погребение Патрокла. Игры» прошла только сейчас.

К моменту премьеры с программки успело соскользнуть не только упоминание о «Школе драматического искусства», но даже и имена всех авторов спектакля. Ни тебе Гомера, ни Васильева, ни кого-либо из актеров - всех будто Эгейским морем с палубы смыло. Спектакль объявлен «коллективным сочинением» Школьного (общедоступного) театра, и единственным, кто удостоился упоминания в этом анонимном сотворчестве, стал композитор Владимир Мартынов - человек, создавший музыкальную канву этого дюжего и упругого зрелища.

В двадцать третьей, предпоследней песне «Илиады» повествуется о том, как Ахилл призвал ахейцев оплакать и погрести погибшего Патрокла: «Когда мы сердца удовольствуем горестным плачем, здесь, отрешивши коней, вечерять неразлучные будем».

Вечерять, отрешившись от всего мирского, зрителям васильевской «Песни» придется долго - для того, чтоб удовольствовать сердце сей сладкой мукой, надобно как следует укрепить свой дух и научиться быть героем. Добрых три часа длится неумолчный (на антракт и рассчитывать нечего) совместный плач героев и хора, сошедшихся перед нами. Зрителю от Васильева не дождаться ни снисхождения, ни потакания своим человеческим слабостям. Так же, как простому смертному не поднять тяжелого копья Ахилла (не говоря уж о том, чтобы научиться метать его точно в цель), так же и зритель, пришедший в театр на Сретенку, должен, по замыслу Васильева, лишь стремиться к тому, чтобы стать за время спектакля идеальным зрителем.

Стайка босоногих людей, высыпавшая перед нами и торжественно рассевшаяся напротив друг друга на сияющей поверхности паркета, не сразу решится нарушить молчание и поколебать воздух. Но, наконец, острый блестящий меч со свистом прочертит воздух, а затем примерно с такой же силой, как от удара оружием, пространство начнут рассекать звуки человеческой речи.

На фоне решительных выкриков («Йо! О!»), сопровождаемых ловкими движениями героев (основой васильевских тренингов стала восточная техника ушу), не сразу различишь гомеровский гекзаметр. Сначала покажется, что актеры просто вознамерились перечислить все слова, входящие в массив «Илиады». Когда хор грянет начальные строки, первые минуты пребываешь в замешательстве: на каком языке они говорят? на древнегреческом? на русском? Затем привыкшее ухо начинает вылавливать в монотонном скандировании отдельные слова: 'пышногривые', 'рек он', 'багряно-гнедый', 'меднолатые ахейцы', 'кобылицы'... Слова вывалены перед нами щедрой россыпью, но они не движутся от начала спектакля к его концу, а как бы застыли, словно окаменевший поток лавы. В какой-то момент начинаешь твердо верить: время остановлено, и это сделали на наших глазах те гордые сверхчеловеки, те мифологические герои, которые сейчас соревнуются перед нами в силе и ловкости.

Торжественно воссев в центре зала и приготовившись зажечь погребальный костер, они прикажут: «Воздвигнитесь, ветры!». Не знаю, как это удается сделать Васильеву, но толща воздуха, повисшая в зале, ощущается совершенно физически, а дистиллированные люди, пересекающие пространство, кажутся очищенными от всего человеческого и чуть ли не прозрачными.

Коллективный разум, числящийся автором этого спектакля, выбрал из всей 23-й главы такую строку, чтобы вынести ее на программку в качестве эпиграфа: 'И вскочил Ахиллес, пораженный виденьем,/И руками всплеснул, и печальный так говорил он:/'Боги! Так подлинно есть и в Аидовом доме подземном/Дух человека и образ, но он совершенно бесплотный!'. Персонажи спектакля бьются перед нами на мечах, угрожающе воздымают вверх копья, натягивают тугие луки и сходятся врукопашную, затевая игры в память о Патрокле, но кажется, что они не более телесны, чем гомеровы слова, наполняющие воздух.

Нынешний плач по Патроклу, которому столь самозабвенно отдаются васильевские ученики, не может не напомнить о «Плаче Иеремии», осуществленном в «Школе драматического искусства» в начале 90-х с участием все того же Владимира Мартынова. В той афише, помнится, приводилось высказывание кого-то из святых отцов: «Плач сугуб: делает и хранит». Плач по Патроклу оказался для Васильева не менее сугуб. Плач, в отличие от повествования, обращен не к зрителю, не к собеседнику, - он просто наполняет воздух, устремляясь ввысь вместе с дымом от погребального костра Патрокла. Тот, кто захочет посетить 'Песнь двадцать третью', отреагирует на спектакль одним из способов: или раздражится, почувствовав свою ненужность и избыточность в этом действе, или, смирившись, удовольствует свое сердце горестным плачем.